Достоевский и Курская губерния

Фёдор Михайлович Достоевский, несомненно, стоит в ряду русских писателей-классиков самой первой величины. Казалось бы, его жизнь и гениальное творчество исследованы современниками и потомками досконально, до самых мельчайших подробностей и поразительных глубин. Тем любопытнее было узнать о следах пребывания великого писателя в нашем крае.

«Я за границу не поехал и нахожусь теперь в Курской губернии. Мой доктор, узнав, что я имею случай провести лето в деревне, да ещё в такой губернии, как Курская, прописал мне пить в деревне ессентукскую воду…» – это строки из «Дневников» Достоевского, уже достаточно в ту пору вкусившего заграничных приключений.

Многие русские писатели XIX века побывали на курской земле. Но у Достоевского тогда это было связано с попыткой «переключения» или «отдохновения». Летом 1877 года Фёдор Михайлович решил пожить с семьей вдали от столиц и заграниц. Он прибыл в Суджанский уезд Курской губернии, в усадьбу Малый Прикол, которой владел Иван Сниткин, брат жены Достоевского – Анны. Имения этого сейчас нет. Как нет и других имений под Курском, связанных с Достоевским.

Однако именно переплетения энергий – метафизические, опосредованные – бывают порой сильнее многих физических пребываний в городах, домах, музеях…

Несколько лет назад меня поразил тот факт, что в Курск усилиями дочери и внучки «вернулся на круги своя» большой архив Георгия Спешнева. Этот удивительный писатель XX века, не печатавшийся при жизни, со своим сложным и неподражаемым стилем является правнуком революционера-петрашевца Николая Спешнева. Тот, в свою очередь, родился именно в Курске в 1820 году в дворянской семье, владевшей землями рядом с городом и позже «растворившейся» в предвосхищенных Достоевским революционных временах. От них же пытался уйти на уральские земли правнук Николая Спешнева Георгий. Он твёрдо решил после высылки в Тобольск с двадцатых годов прошлого столетия писать только в стол, для потомков.

 «Моё намерение – войти во все дома ума. И во все умы домов. Постучаться во все двери-веры…» – такая поэтика, такая интонация Георгия Спешнева точно отображает судьбу творчества Достоевского, в итоге вошедшего в читающие умы всего мира.

В марте 2019 года мне посчастливилось сделать полуторачасовое видео­интервью с Верой и Ольгой, дочерью и внучкой Георгия Спешнева, иметь возможность ознакомится с документами писательского архива, находящегося тут же, в соседних комнатах гостеприимного дома под Курском.

Любопытно, что другой правнук курянина-петрашевца Николая Спешнева – лингвист-китаевед Николай Алексеевич Спешнев – тоже в какой-то мере опосредованно связан с Курском, но не через поэтическую, а вербальную энергию, потому что работал переводчиком у Н.С. Хрущёва и Л.И. Брежнева.


Странно, что от революционера Николая Спешнева – кумира молодого Фёдора Достоевского – не осталось сколько-нибудь художественных или публицистических текстов.

Кроме одной фразы в коротком диалоге перед казнью: «…Смертельно хочется обнять детей...» Именно эти слова читаем в письме Достоевского в Курскую губернию из столицы. Смерть глубоко укоренилась в текстах писателя и ощутима даже лексически в его письмах. А тогда, на Семёновском плацу, стоя рядом и обмениваясь последними в жизни словами, ни сам Достоевский, ни Николай Спешнев не знали, что с секунды на секунду их осенит великая царская милость и неминуемую казнь заменят каторгой.

Для Достоевского тот момент стал определяющим в судьбе, мироощущении, творчестве. Иначе писатель не был бы тем Достоевским, которого знает весь мир.

Диалог перед казнью у них со Спешневым вышел удивительным. «Мы будем с Христом…» – сказал один. «…Горстью пыли», – ответил второй.

Надо ли пояснять, что первая мысль принадлежит Достоевскому, а вторая Спешневу. Оба говорили «для своих» на французском, элитном языке той эпохи.

 «Nous serons avec le Christ…» и «…Un peu de poussière». Краткий диалог заострён на том же смертельном контрасте возвышенного и земного. Знаковые слова «набрасывают» новую петлю, новые круги ада, круги метаний душ и тел на героев Достоевского. В том числе на Николая Ставрогина из романа «Бесы», прообразом которого явился Николай Спешнев.

Литературный портрет Ставрогина рождался в многомесячных муках странных воспоминаний о юношеском восхищении Николаем. И сам Достоевский номинировал его не иначе как «мой Мефистофель». В Дрездене, где одно время жил и Николай Спешнев и куда Достоевский фактически сбежал от кредиторов, писателю надлежало сделать главный выбор: либо сдать в журнал уже написанную первую половину нового романа «Бесы» и расплатиться с долгами, либо попытаться забыть несколько месяцев работы и уничтожить написанное, а затем начать все сначала уже с красавцем Николаем Ставрогиным, не имеющим аналогов новым героем, описанным в «Бесах». И решение было принято. Написанное ранее сожжено!


Ради цели, ради попадания в будущую цель. Вспоминается афоризм мыслителя, которому, по его собственному признанию, «нигде не было так хорошо, как здесь», в Дрездене. Это Артур Шопенгауэр, известная метафора которого о «невидимой» цели точно описывает феномен гения Достоевского, во многом не понятого своей эпохой. Особенно в отношении «Бесов».

 «Das Talent gleicht dem Schützen, der ein Ziel trifft, welches die Uebrigen nicht erreichen können; das Genie dem, der eines trifft, bis zu welchem sie nicht ein Mal zu sehn vermögen» / «Талант попадает в цель, в которую никто попасть не может; гений попадает в цель, которую никто больше не видит».

Так зарождался новый роман – от московской уголовной хроники до провидений будущей постэпохи. Из того же ахматовского «сора», как и «Преступление и наказание» из газетного факта. И, казалось бы, банального убийства, на этот раз студента с рядовым задокументированным именем Иван Иванович Иванов. Знаковым именем!

Ох, не рядовое убийство рассмотрел в этом гений Достоевского! А своеобразное отзеркаливание соответствующих процессов в настоящем и будущем, от террора любого «цвета» и разного рода сектантства до упоения непогрешимостью своих идей по переустройству мира, новых идеологем как на Западе, так и на Востоке.

Когда люди, как ветви, связаны, но не единым живительным соком земли, а смертельно повязаны липкой смесью на основе крови и клейстера, пользуясь словником самого Достоевского. Вспоминаются строки «Бесов» А.С. Пушкина, но не те строки, что даны эпиграфом у Достоевского, а те, что ближе к поздней осени, к юбилейному месяцу: «Закружились бесы разны, будто листья в ноябре…».

«Вот завопят-то про меня. А я до последнего слова выскажусь…» – из письма Ф.М. Достоевского к А.Н. Майкову, Дрезден, 1870 год.

Да, завопили. И автора нового романа назвали «уродом», и изуродовали сам роман, опубликовав его с усекновенной главой, которая спустя век, согласно изначальному замыслу автора, вернулась-таки на своё место благодаря усилиям новых читателей-исследователей, «пользы для» не боящихся зеркал от Достоевского, научившихся смотреть в них пристальнее, «до последнего слова», до беспредельной глубины, за которыми после катарсиса сопереживания могут открыться новые «двери веры».

Александр Бубнов
Курск – Москва

Об авторе:

Александр Владимирович Бубнов. Поэт, педагог, филолог, доктор филологических наук, основатель и куратор фестивалей «Курский контекст», «ФЛЭ – Фестиваль Литературного Эксперимента», «Буквологические игры», член Русского ПЕН-центра.

Автор многих публикаций в российских и зарубежных изданиях. Лауреат международных фестивалей и конкурсов, в том числе Пражского литературного фестиваля «Европа-2013».


< Вернуться к содержанию

VIP # 05-2021

Комментарии пользователей



Последний комментарий